В 1986 году, в июле месяце, меня ребенка 11 лет отправили первый раз одного на море. Ну понятно, что не совсем уж так и одного, а с целой шоблой совершенно не знакомых детей, страдающих болезнями различной степени тяжести, и противных теток, среди которых нашлись аж две знакомые маминых знакомых. Нет, меня отправили вовсе не в пионерский лагерь – меня отправили подлечиться в детский санаторий «Смена», ростовского горздравотдела. Я собственно был не очень болезненным ребенком, хотя ангинами я любил болеть, но в целом мой анамнез не позволял мне претендовать на попадание в столь элитное учреждение на общих основаниях, да тем более летом. Ну не хотелось моим родителям меня отправлять в простой пионерский лагерь, где занимались муштрой потомства Ростсельмашевского пролетариата, где заставляли ходить строем, вставать по горну и участвовать в пионерской самодеятельности – ну согласитесь, чему там могут научить ребенка из интеллигентной семьи, в которой за ужином принято не в телевизор пялится, а слушать «Голос Америки» и ВВС сквозь треск помех? А в этом санатории почти никакого патриотического воспитания, там даже галстук не надо носить каждый день, только пилотку на пизду похожую от солнца, там над детьми не издеваются, а любят и жалеют, потому что дети болезные… Да и потом, туда было трудно попасть, а потому, как считалось, туда попадали только дети из хороших семей… Любили меня родители очень (да собственно и по сей день любят), в общем дали кому-то взятку и мне тут же выдали направление на лечение с диагнозом хронический тонзелит… И совсем скоро, я уже сидел у окошка в вонючем плацкартном вагоне, поезда Ростов –Адлер. Проезжая по мосту через реку Дон, видел как родной город удаляется, оставаясь на высоком правом берегу, напевал про себя трагическую песню «Прощай любимы город, ты с детства мне так дорог…» (и не важно что она совсем про другой город) и горько плакал – я ехал к Черному морю…

- Ржавая рухлядь! Банка консервная! - Витек выскочил из машины, влепил ей тяжелую пощечину разболтавшейся дверцей и изо всех сил пнул свой <Паджеро> в переднее колесо, - Чтоб ты сдохла, сволочь!

Сдохнуть сволочь, конечно, уже не могла. Она перестала подавать признаки жизни еще десять минут назад, когда по дороге домой <Паджерик> вдруг зачихал, булькнул двигателем, дернулся и заглох. Витек повернул ключ в замке, но из-под капота не отозвался даже хриплый стартер. Еще минуту водитель крутил ключ и топтал педаль газа, потом нервы не выдержали, и транспортное средство получило удар дверью и пинок в колесо.

ачалось все с коридора. Темное пятно идеально круглой формы, появившееся на потолке прямо над зеркалом, в которое мама смотрелась по утрам, уходя на работу, я заметил по пути в ванную комнату. Я потер сонные глаза своими детскими кулачками, пожал плечами, пародируя папу, поправил сползающие пижамные штаны в мелкую зеленую лягушку и прошел умываться. Думал, привиделось. Подставив детский стул под раковину, я дотянулся до крана, включил воду, ополоснул лицо, взъерошил волосы и принялся чистить зубы детской пастой.

Во рту не хватало двух передних молочных зубов, и щетка смешно щекотала десну. Вдоволь нахихикавшись, я прополоскал рот, ополоснул лицо еще раз, спустился со стульчика, вытерся маленьким махровым полотенцем и отправился будить папу. До папы я сразу не дошел, потому что пятно на потолке не только не исчезло, но и увеличилось. Ровно в центре круга набухал водяной бугорок. Я застыл посреди коридора и заворожено смотрел, как бугорок превратился в мутную каплю с ошметками побелки внутри. В конце концов, капля оторвалась и стукнулась об галошницу.

Моя ненадежная в иных случаях память хранит все подробности того дня так, будто все это показывали позавчера вечером в новостной программе «Время» по первому каналу отечественного телевидения. А меж тем прошло уже больше двадцати лет. Я бережно храню воспоминания о произошедшем, как некоторые хранят на губах вкус первого поцелуя женщины, которую потом поведут под венец. Я вспоминаю обо всем, как другие вспоминают первую учительницу в окружении гладиолусов. Я воскрешаю образы и картинки, как воскрешают нетверезые подробности выпускного бала. Потому что это был самый счастливый день в моей жизни. День моего четырехлетия.

Я проснулся довольно поздно, солнце уже давно трепыхалось где-то в районе зенита, а соседские пацаны, гремя ведрами, пылили босыми пятками в сторону карьера – удить рыбу и купаться. Просто с вечера я старался не уснуть, чтобы ощутить, как в ноль-ноль часов я стану на год старше. Все равно заснул, но гораздо позже, чем обычно. Потому проспал завтрак – в честь дня рождения меня не стали будить. Я сходил на горшок – лень было идти через участок к уличному туалету – потом умылся холодной водой из простого деревенского умывальника и побежал в большую комнату искать подарки. Подарки находились там, где им положено было быть – валялись горой на диване.

Телефон молчал. Телефоны на самом деле всегда молчат, они разговаривать вообще не умеют, что бы там не про них не рассказывали разно-всякие писатели с поэтами, которых вообще всех давно пора расстрелять. В общем, чтобы не кривить душой, не грешить против истины, словом, не врать, скажем так: телефон не звонил. Рядом с телефоном сидела девушка и нервно грызла ноготь на мизинце. Именно на мизинце потому, что на безымянном пальце грызть было уже нечего, а больше двух ногтей за вечер она себе испортить не позволяла принципиально.

Телефон молчал. Молчал давно и без всякого выражения на своем черном кнопочном лице. Словно ему было глубоко наплевать на то, что он давно должен бы затрезвонить. Девушка уже пять раз проверила громкость звонка, протерла трубку от пыли и подула в динамик. Ничего не изменилось. Она взяла последнюю салфетку в доме и стала протирать телефон в шестой раз, словно надеясь его умаслить этими нехитрыми, но не лишенными эротизма движениями. Реакции, конечно, не последовало. Девушка со вздохом выкинула мятую салфетку в форточку и закурила.

Даже не знаю, с чего и начать. Словами-то – это очень сложно описывать. Звуки, буковки все как-то меняют. Упрощают что ли. Надо кожей чувствовать. Или видеть хотя бы… Черт его знает… Не уверен, что вы меня вообще поймете. Давайте, я закурю, что ли – с мыслями соберусь. Огонька не будет? А то у меня опять вчера на кухне зажигалка взорвалась. Они теперь все время у меня взрываются. Ревнуют что ли? Не пойму. Надо спичек купить, да все забываю. Ладно, не важно это, не существенно. К делу совершенно не относится. Ну так вот. Началось все как-то совершенно неожиданно.

Весна была, как сейчас помню. Птички, капель, солнышко теплое. Как положено. Как обычно. Как всегда. И день был совершенно нормальный, ничем не выдающийся. День как день. Их по тридцать штук в месяце таких дней. Утро, кефир, автобус. Пропуск, работа, компьютер. Кофе, обед, домой. Я человек ничем не примечательный. Живу тихо. Никого не трогаю. Соседей даже ни разу не поколотил, когда пьяный. Мне и вспомнить-то толком нечего, ели вдруг рассказать кто просит. Как дела? Нормально? Как жизнь вообще? Тоже нормально? Как работа? Нормальнее некуда.

Вышел из подъезда. Поднял воротник, закурил и огляделся. Лучше б не оглядывался, честное слово. Вокруг не было ничего, кроме многоэтажек, мерзости и снега с дождем. Посмотрел в небо – только рожу намочил. И ветер еще. Отвратительно. Ссутулил плечи и побрел в сторону бульвара, тщетно пытаясь уберечь сигарету. Ветер метко задувал то в ухо, то за воротник. Волосы быстро вымокли и я взъерошил их покрасневшей от холода ладошкой. Плечи куртки покрыли два меленьких непрерывно тающих сугроба. Грудь расчертили мокрые полоски. Левый ботинок угодил в лужу и почавкивал. Правый пока держался, но видно было, что это ненадолго.

Бульвар на отшибе города – не самое удачное место, для ночной охоты на частных извозчиков. Скорченные неведомыми древесными хворями торчали из мерзлой земли саженцы тополей, щербатой улыбкой пугал грязный чугунный заборчик, уныло подмигивал половиной букв на вывеске ночной магазин. И ни одной машины в обозримых окрестностях. Стоять на месте в таких условиях - совсем уже удручающее занятие, и я побрел по краю проезжей части, вытянув левую руку на всякий случай. Сигарета зашипела, столкнувшись с особенно большой снежинкой, и погасла, оставив меня наедине с лужами и фонарями.

Ширико известно, что история интернета насчитывает не десять, не пятнадцать лет, а многие тысячелетия. Первое упоминание об интернете встречается в пещерах Южной Америки. Наскальные рисунки изображают бородатого человека, сидящего в полусогнутой позе перед огненным алтарём. Опытные археологи быстро определили, что человек смотрит порнографию.

С появлением интернета пышным цветом расцвела древнейшая профессия - профессия спамера.
Спамеры ходили по деревням, стучались в двери и радовали хозяев благой вестью о том как увеличить всевозможные части тела. В знак благодарности хозяева либо сжигали спамеров на костре, либо отрубали им те самые части тела. А уже потом сжигали на костре.
Любопытно, что на Руси спам приходил на берестяных дощечках, в Египте на папирусе... В древнем Риме спам регулярно приходил на каменных скрижалях, поэтому средний римлянин получал до 50 тонн спама в день.

Уважаемый Иван Иванович!

Мы рассмотрели Вашу претензию на счет невероятно высоких температур дросселей на предлагаемой нами материнской плате GigaByte GA-8IPE1000-G rev.4. Связавшись с техническими специалистами GigaByte, ООО «Рога и копыта» пришло к выводу, что проблема перегрева дросселей является очень важной даже для производителя материнских плат.

Девочка качается на качелях. Ей восемь. Она одета в летний хлопчатобумажный сарафан нежно-зеленого цвета, купленный на вещевом рынке. На ее ногах белые гольфы, которые постоянно сползают и собираются гармошками над красными сандалиями с большими железными застежками. Длинные красивые светлые волосы перехвачены разноцветными резинками в два когда-то аккуратных, а теперь изрядно растрепавшихся «хвостика». Она беззаботно смеется, запрокидывая голову и не скрывая нехватки нескольких выпавших молочных зубов.

Лето. Тополя недавно сбросили пух, который мигрирует по расчерченному мелом на «классики» асфальту, пользуясь услугами легкого ветерка. Птицы прыгают по веткам деревьев и носятся в воздухе, уничтожая мошкару. В траве кипит муравьиная жизнь. Божьи коровки сыплются откуда-то сверху сотнями, стоит только подставить ладони. Небо чистое и синее как глаза девочки на качелях. Солнце застревает в оконных рамах и дрожит там волнами, пуская по земле зайчиков. Крыши плавятся и пускают на ветер терпко пахнущий гудроном пар.

- Поднимиииииите мне веееки! – грозно прорычал Афанасий и тут же схватился за виски, в которые мерзко стукалась обалдевшая от спиртного кровь. Где был? Что делал? С кем пил? Воспоминаний ноль…
- Сейчас папа, сейчас, - раздался вдруг детский голосок, - Принесу полотенце мокрое и рассольчику.
- Угу, - буркнул Афанасий, а потом изумленно замер. ПАПА!?? Что? Где я? С каких это пор я стал папой? Некоторое время Афанасий припоминал прошлые грешки, но так ничего и не вспомнил.
Он распахнул глазища и поморщился от яркого света. Через окно в комнату яростно лупило солнце, будто являясь пособником утреннего похмелья. Голова заболела еще сильнее, но это становилось все менее и менее значимым.
Квартира была незнакомой. Обои блеклые и чужие. Тряпичная люстра выглядела так, будто пролежала на помойке сорок лет, а потом ее повесили сюда, даже не потрудившись как следует вытряхнуть. Перед развалившимся диваном, на котором в позе патриция валялся Афанасий, стоял на хлипком табурете старенький, лупоглазый телевизор. Для того чтобы понять, что он черно-белый даже не надо было его включать.