В 1986 году, в июле месяце, меня ребенка 11 лет отправили первый раз одного на море. Ну понятно, что не совсем уж так и одного, а с целой шоблой совершенно не знакомых детей, страдающих болезнями различной степени тяжести, и противных теток, среди которых нашлись аж две знакомые маминых знакомых. Нет, меня отправили вовсе не в пионерский лагерь – меня отправили подлечиться в детский санаторий «Смена», ростовского горздравотдела. Я собственно был не очень болезненным ребенком, хотя ангинами я любил болеть, но в целом мой анамнез не позволял мне претендовать на попадание в столь элитное учреждение на общих основаниях, да тем более летом. Ну не хотелось моим родителям меня отправлять в простой пионерский лагерь, где занимались муштрой потомства Ростсельмашевского пролетариата, где заставляли ходить строем, вставать по горну и участвовать в пионерской самодеятельности – ну согласитесь, чему там могут научить ребенка из интеллигентной семьи, в которой за ужином принято не в телевизор пялится, а слушать «Голос Америки» и ВВС сквозь треск помех? А в этом санатории почти никакого патриотического воспитания, там даже галстук не надо носить каждый день, только пилотку на пизду похожую от солнца, там над детьми не издеваются, а любят и жалеют, потому что дети болезные… Да и потом, туда было трудно попасть, а потому, как считалось, туда попадали только дети из хороших семей… Любили меня родители очень (да собственно и по сей день любят), в общем дали кому-то взятку и мне тут же выдали направление на лечение с диагнозом хронический тонзелит… И совсем скоро, я уже сидел у окошка в вонючем плацкартном вагоне, поезда Ростов –Адлер. Проезжая по мосту через реку Дон, видел как родной город удаляется, оставаясь на высоком правом берегу, напевал про себя трагическую песню «Прощай любимы город, ты с детства мне так дорог…» (и не важно что она совсем про другой город) и горько плакал – я ехал к Черному морю…

- Ржавая рухлядь! Банка консервная! - Витек выскочил из машины, влепил ей тяжелую пощечину разболтавшейся дверцей и изо всех сил пнул свой <Паджеро> в переднее колесо, - Чтоб ты сдохла, сволочь!

Сдохнуть сволочь, конечно, уже не могла. Она перестала подавать признаки жизни еще десять минут назад, когда по дороге домой <Паджерик> вдруг зачихал, булькнул двигателем, дернулся и заглох. Витек повернул ключ в замке, но из-под капота не отозвался даже хриплый стартер. Еще минуту водитель крутил ключ и топтал педаль газа, потом нервы не выдержали, и транспортное средство получило удар дверью и пинок в колесо.

ачалось все с коридора. Темное пятно идеально круглой формы, появившееся на потолке прямо над зеркалом, в которое мама смотрелась по утрам, уходя на работу, я заметил по пути в ванную комнату. Я потер сонные глаза своими детскими кулачками, пожал плечами, пародируя папу, поправил сползающие пижамные штаны в мелкую зеленую лягушку и прошел умываться. Думал, привиделось. Подставив детский стул под раковину, я дотянулся до крана, включил воду, ополоснул лицо, взъерошил волосы и принялся чистить зубы детской пастой.

Во рту не хватало двух передних молочных зубов, и щетка смешно щекотала десну. Вдоволь нахихикавшись, я прополоскал рот, ополоснул лицо еще раз, спустился со стульчика, вытерся маленьким махровым полотенцем и отправился будить папу. До папы я сразу не дошел, потому что пятно на потолке не только не исчезло, но и увеличилось. Ровно в центре круга набухал водяной бугорок. Я застыл посреди коридора и заворожено смотрел, как бугорок превратился в мутную каплю с ошметками побелки внутри. В конце концов, капля оторвалась и стукнулась об галошницу.

Моя ненадежная в иных случаях память хранит все подробности того дня так, будто все это показывали позавчера вечером в новостной программе «Время» по первому каналу отечественного телевидения. А меж тем прошло уже больше двадцати лет. Я бережно храню воспоминания о произошедшем, как некоторые хранят на губах вкус первого поцелуя женщины, которую потом поведут под венец. Я вспоминаю обо всем, как другие вспоминают первую учительницу в окружении гладиолусов. Я воскрешаю образы и картинки, как воскрешают нетверезые подробности выпускного бала. Потому что это был самый счастливый день в моей жизни. День моего четырехлетия.

Я проснулся довольно поздно, солнце уже давно трепыхалось где-то в районе зенита, а соседские пацаны, гремя ведрами, пылили босыми пятками в сторону карьера – удить рыбу и купаться. Просто с вечера я старался не уснуть, чтобы ощутить, как в ноль-ноль часов я стану на год старше. Все равно заснул, но гораздо позже, чем обычно. Потому проспал завтрак – в честь дня рождения меня не стали будить. Я сходил на горшок – лень было идти через участок к уличному туалету – потом умылся холодной водой из простого деревенского умывальника и побежал в большую комнату искать подарки. Подарки находились там, где им положено было быть – валялись горой на диване.