ачалось все с коридора. Темное пятно идеально круглой формы, появившееся на потолке прямо над зеркалом, в которое мама смотрелась по утрам, уходя на работу, я заметил по пути в ванную комнату. Я потер сонные глаза своими детскими кулачками, пожал плечами, пародируя папу, поправил сползающие пижамные штаны в мелкую зеленую лягушку и прошел умываться. Думал, привиделось. Подставив детский стул под раковину, я дотянулся до крана, включил воду, ополоснул лицо, взъерошил волосы и принялся чистить зубы детской пастой.

Во рту не хватало двух передних молочных зубов, и щетка смешно щекотала десну. Вдоволь нахихикавшись, я прополоскал рот, ополоснул лицо еще раз, спустился со стульчика, вытерся маленьким махровым полотенцем и отправился будить папу. До папы я сразу не дошел, потому что пятно на потолке не только не исчезло, но и увеличилось. Ровно в центре круга набухал водяной бугорок. Я застыл посреди коридора и заворожено смотрел, как бугорок превратился в мутную каплю с ошметками побелки внутри. В конце концов, капля оторвалась и стукнулась об галошницу.
Неотрывно глядя на пятно, я подошел к галошнице и вытянул руку розовой ладошкой вверх. Три секунды спустя мне прямо на линию жизни шлепнулась новая капля. Я лизнул мокрую кожу. Вода была вкусная, но с незнакомым привкусом (видимо, побелки). По галошнице, меж тем, забарабанило. Я посмотрел на потолок, где к тому моменту образовалось три новых пятна. Капли срывались вниз, переливаясь мини-радугами пролетали и разбивались об темно-коричневое мореное дерево. По галошнице разлилась лужица, в которой плавали белые частички побелки.

Вспомнив какой-то кинофильм про деревенскую семью, жившую в доме с протекающей крышей, я сбегал в ванную, принес большой эмалированный таз и поставил его под плачущий потолок. Звук изменился, стал звонким и веселым. В этот момент закапало в большой комнате. Я, захватив из ванной ведро, побежал туда. Посреди потолка набухло огромное пятно, из которого лило ручьями. На серванте затравленно вылизывалась кошка, которая явно спала до этого на ковре, четко в том месте, куда ливануло. Я подставил ведро, хотя даже детским умом понимал, что это бессмысленно.

«Папа, папа», - закричал я одновременно с вспыхнувшей капелью в кухне над плитой. Папа не отзывался, он всегда славился крепким сном. Мама говорила, что однажды в армии он проспал боевую тревогу, и сидел за это на гауптвахте. Это была любимая мамина застольная история. Я побежал к папе в комнату. Отец храпел на своей тахте, укрывшись теплым пледом. На него уже капало. Не знаю, что в итоге его разбудило – мои крики или мокрый плед – но он подскочил, с ходу попал ногами в тапки, встал посреди комнаты и недовольно заозирался.

«Еб твою мать, вот и осень пришла, сезон дождей», - хмуро сказал папа. Потом он строго поглядел на меня и велел забыть первую часть своего предложения, ну, или по крайней мере никогда не повторять этих слов при маме. Я пообещал. «Может, это соседи заливают, я слышал, так бывает, бабушки у подъезда говорили?» - поинтересовался я, пока мы шли по коридору к большой комнате. «Ты у меня немного дурачок что ли? - язвительно поинтересовался отец. – Мы на последнем этаже. Сверху нет никого. Осень это. Просто осень. Дождь. И на неделю минимум».

Мы вышли на балкон. Местонахождение наших окон на солнечной стороне дома по утрам не относилось к достоинствам квартиры, но за тенью от нашей многоэтажки мы видели залитый солнцем асфальт, разгуливавших по зеленому газону голубей и очередь белых кепок в винный магазин. На небе не было ни облачка. Чуть левее из озера торчали многочисленные головы купальщиков. На песчаной площадке девушки играли в пляжный волейбол. Дети строили замки из мокрого песка. «Ну, видишь, говорю же осень», - сказал папа, зевая и потягиваясь.

Через оконные стекла мы видели совершенно противоположную картину внутри нашей квартиры. Настоящую осень. Дождь хлестал с полка струями по паркету, ковролину и мебели. Лампочки в большой комнате, где я утром включил свет, с шипением лопнули, и теперь люстра искрила молниями. Громом взорвался телевизор в папиной комнате, который он, видимо, забыл выключить ночью. Желтые обои на стенах пузырились, отходили и их ошметки опадали на пол осенними листьями. На паркете образовались ручьи, в которых можно было пускать бумажные кораблики.

А потом пришла мама. Наверное, утром, пока мы с папой еще спали, она ходила гулять с собакой. Мама была уже в резиновых сапогах и под зонтом. «Ну, чего встали?» - недовольно спросила она. «Да мы это, как его, осень встречаем!» - замялся папа. «Иди палатку с антресолей достань, встречающий! А потом оба марш на улицу, сушиться, а то заболеете, кто за вас на работу и в школу пойдет?» Мы с отцом переглянулись. Папа подтянул семейные трусы, я закрыл голову рубашкой от пижамы, и мы понеслись в коридор, вымокая под осенним ливнем.

Палатку мы разбили прямо у подъезда – там было солнечно. Я снял верх от пижамы, и мы легли загорать. Вскоре вышла мама с двумя огромными пакетами, набитыми необходимыми вещами. Из соседних подъездов тянулись люди с раскладушками, табуретками и тюками полными постельного белья и одежды. Народ обустраивал во дворе временные жилища. «Пап, а так всегда будет, каждую осень?» - спросил я, щурясь на солнце. Отец почесал татуировку на правом плече, где были запечатлены чайки, и вздохнул: «Да, сынок, климат такой. Привыкай».